"Дорогому другу"
Вы вошли в мою жизнь, как в гостиную входят без стука —
Не таящейся тенью, не гостьей с пустым рукавом,
А всей тяжестью взгляда, в котором ни зла, ни испуга,
Только отсвет зари над ещё не проснувшимся рвом.
Помню час, когда во мне замолчали чужие напасти,
И разреженный воздух, и горький, гранитный покой,
Мы делили с тех пор, словно нищие в северной части
Этой вечной зимы, где весна отзывается тьмой.
Вы простите мне слог — он шершав, словно старые пальцы
Осторожно скользят по муару мучительных лет,
Я для Вас заплету эти строки, как чёрные пяльцы,
Как по тёмной канве, серебром Ваш незримый портрет.
Я такая, как есть — с неизбывным лицом и привычкой
Исчезать в тишине, не прощаясь, оставив платок,
Для кого-то — щепоть отравляющей, пряной горчички,
Для кого-то — струна, для кого-то — прощальный гудок.
Только Вы разгадали под этою смуглою кожей
Одинокую букву, горящую в сложной строфе,
Вы — одна, перед кем мой реестр забытого прожит,
Кто хранит разговор на скамейке в родной стороне.
Я помню тот дождь перепончатый,
И как Вы легко поправляли мне прядь,
Этот жест, словно римского права параграф зачёркнутый,
Говорил: «Ты имеешь лишь право — дышать и молчать».
И молчали вдвоём. И дыхание было стеклянным,
По нему пробегали, ветвясь, небольшие лучи,
Будто кто-то водил драгоценным, острейшим каялом
По основе судьбы, приучая: терпи и учи.
Сколько весен прошло, превратившихся в звук панихиды?
Я не стану считать: Ваша дружба — особый бюджет,
Где оплачены странствия, слезы, забытые виды,
И оставлен аванс на ещё не рождённый сюжет.
Вы прощали мне всё: и тот легкий страх к горящему клёну,
Вечный голод к словам, и к фарфоровой кукле на дне,
Вы умели, как Блок, превращать ворожбу в оборону,
И читать его так, словно он обращался к жене.
Помню, как вы стояли у чёрного пианино,
Не играя — держа тишину, словно сонный сосуд,
И звенели над нами незримые лишь паутины,
И сгущалась гроза, и пылал за окошками суд
Не над нами — над веком. А мы, запахнувшись плотнее
В шали вечности, тихо шептали имена цветов,
Что взойдут на крови, если небо чуть-чуть потеплеет,
Если сдвинется лёд, запирающий устье льстецов
И пророков. Вы были торжественней всякой пророчницы,
Потому что умели смеяться, когда темнота,
Словно филин слепой, ко мне в окошко железное просится
И скребёт по стеклу, за которым — ни рай, ни верста.
Анестезия смеха — сильнейший наркоз для страдающих,
Вы владели им в совершенстве, мой доктор, мой друг.
Помню вечер седой, когда двое других, не гадающих
О последствиях, бросили нас в раскалённый свой круг.
Мы сидели на кухне, и чайник кипел издеваясь,
И у Вас на щеке, словно роспись по влажной эмали
Отражался огонь, и мерцали сухие волосья,
И тогда вы сказали: «Они не предали — они не умели
Отличать серебро от блестящей стали».
И внезапно — легко стало. Будто Господь, пролетая
Над Литейным, задел рукавом нашу хрупкую дверь.
Эту фразу — «не умели» — я помню, когда, угасая,
День уходит в песок, и когда наступает теперь
Настоящее время, с его соловьиным прицелом.
Сколько раз вы меня вынимали из лап пустоты,
Прикрывая своим драгоценным, истерзанным телом,
На котором — ни язв, а одни полевые цветы
Расцветали от ран. Вы носили их молча и прямо,
Как носят вериги, как царскую носят парчу,
И жасмин осыпался на голые плечи упрямо,
И метель леденела, когда я шептала «лечу»
Над обрывом. Тогда вы хватали меня за запястье
И держали над бездной, пока не стихала гроза.
Ваша сила — не сила атланта, держащего снасти
На себе, а уменье поднять только к небу глаза́.
Вы — сестра моя в музыке, в той запредельной стране,
Где ни отчества нет, ни фамильных камней, ни гордыни,
Только отблеск свечи на давно отгоревшей стене,
Только голос, летящий по водам, и влажные пальцы, скользящие вниз по картине.
На виске, где стучит херувимская стража — «пора…»
Вы — та, с кем я могу до рассвета по-ахматовски шляться
По аллеям Царского, где серебрится кора
Старых лип, где тропа уводящая пахнет озоном
И грядущей грозой. Мы гадали на этой тропе
По осколкам зеркальным, по древним, латинским вазонам,
По окуркам в пыли, по рисунку углём на стене.
И всегда выходило: разлука — не больше, чем слово,
Смерть — не болше, чем перемена регистра жилья,
А любовь — это то, что меж нами, когда никакого
Нету повода верить, но дышит под сердцем ладья.
Сколько чашек разбито, и склеено трещинок сколь!
Вы меня не судили. И в комнатах, плоских и постных,
Где стояла зима, словно белая, злая фасоль,
Прорастая углами, я вдруг доставала простынь,
И на стол опускалась тяжёлой змеёй коса.
И тогда понимала я: вечность — незрима, но тонко
Проступает во всём. И сходили на нет небеса,
Уступая земному — единственной, подлинной боли.
А потом приходили другие и пели мотив,
И врывались, и жгли, и касались, и сыпали солью,
И ушли налегке, ничего за душой не платив.
Только Вы оставались — над схваткой, над пеплом, над дымом,
Над разбитым стеклом, над разорванным в клочья письмом.
Словно ангел бесплотный, но с сердцем, земным и любимым,
Что вмещает в себя и Кронштадт, и Фонтаннистый Дом.
Вы свидетель всего, что без Вас обращалось бы в древо,
В мелкий бисер, что катится в щели и будит мышей,
В сундуке моей памяти Вы — главный воздух и невод,
Что вылавливает из забвенья смешных малышей,
Наших прежних себя — тонкоруких, стриженых, диких,
Тех, что пили портвейн из горла и смеялись взахлёб,
И писали стихи, и теряли их в парках безликих,
И смотрели на мир, словно он — бирюзовый сугроб.
Я пишу Вам теперь — через пропасть, в гостиницу «Вечность»,
Где над стойкой дежурной мерцает Елагинский шпиль,
И строку тороплю, чтоб закончить быстрей, скоротечно,
Этот длинный речитатив, этот шёпот сквозь пыль.
Вы, надеюсь, прочтёте в саду, где на мокрой скамейке
Остывает закат, словно чай, недопитый никем,
Где скользят по воде лебединые белые шейки,
Отражаясь в воде, как в огромном, ожившем клинке.
Я хочу, чтобы Вы улыбнулись. Не горько, не криво,
А тем внутренним светом, что спорит с любою свечой.
Вы — мой лучший Господь, мой сонет, моя молния в иве,
Мой единственный друг в этом мире, где страшно ещё
Повернуться спиной к горизонту, горящему ало,
Где любой разговор обратится враньём.
Только Вы, как и прежде, твердите: «Начни-ка сначала
Эту ноту, мой свет. И не думай пока ни о чём».
И я снова живу. Потому что одной на планете
Было б невыносимо и неинтересно давно,
Я смотрюсь в Вас, как в зеркало, что не тускнеет,
И на сердце от этого тихо и чуть солоно́.
И когда Вы, устав, прислонитесь к перилам чугунным,
И перчатку уроните в тёмную воду, звеня,
Я пойму, что пора завершать этот слог многострунный,
Потому что нам время — домой, где в окошке — ни огня,
Но зато — в коридоре — наш общий, изношенный тапочек,
И заварка, и сахар, и яблоко, и тишина,
И старинный альбом, где на снимке давнишнем, в овальчик,
Я стою у воды, и в воде — золотая луна
Зацепилась за мост. Это будет потом называться
То ли дружбой до гроба, то ль музыкой сфер, то ль виной
Неразлучности, только сегодня, сейчас, в восемнадцать
С небольшим, мы уходим туда, где за белой стеной
Пахнет старою кожей, гортензией, йодом и тмином,
Где, как Вы говорите, «смеркается, но не темно».
И укладывать спать наших демонов с ангельским чином
Нам вдвоём предстоит. Это дело уже решено
В той небесной канцелярии, где на пергаментных лицах
Ни печали, ни зависти, только свеченье одно.
Дай Вам Бог долгой жизни. Дай Бог никогда не забыться,
Не ослепнуть от слёз, не упасть на сырое рядно.
И когда-нибудь там, где кончается эта цепочка
Снов, стихов, телефонов, прогулок, обид и прощений,
Я скажу Вам: «Сестра, отзовись. Это я, твоя строчка,
Твой черновик, твой ожог, твоё эхо, твой кров и твой гений.
Выходи на крыльцо. Тут такой же туман, что в июле,
Тут такая же звёздная, южная, злая пыльца,
Только легче дышать, потому что мы обе вернули
То, что взяли взаймы у небес, не спросив у Творца».
А пока — опускается вечер, как белая птица,
И горит Ваше имя во рту, словно дикий бальзам,
Я пишу, я шепчу, я кричу, чтобы Вам не забыться,
Я Вам в ноги кладу эту рукопись, этот бедлам,
Эту дикую смесь из благодарности и немого прощенья,
Где, как в старой шкатулке, всё спуталось: жемчуг и сор.
Только Вы разберёте. Вы — вечный мой ключ к пониманью
Этих тёмных миров, что качают нас, как озерцо́
В колыбели лесной, где на дне — бирюзовые рыбы
И ещё не родился никто, и никто не угас.
Вы, как Анна, сказали бы: «Так написать мы могли бы,
Но не станем — оставим пространство. Для Бога. Для нас».
И в ответ — тишина. Только ветер с Невы, задувая,
Шевелит занавеску и Ваш невесомый платок.
Я Вас нежно люблю. И любовь эта, вовсе живая,
Превращается в этот медлительный, долгий глоток
Нашей дружбы, что крепче, чем мрамор, и слаще, чем воздух,
Что остался в садах, где давно облетели сады.
И когда я уйду — не в молчанье, но в утренних звёздах
Вы найдёте меня.
Ваша вечная В. До звезды.